Газета «Метро», 14 февраля, 1998 г.

    «ФОТОМОДЕЛЬ» В. В.

    Актер не любил позировать

    Тайфуном пронесся юбилей Владимира Высоцкого по всем средствам массовой информации — электронным и печатным. Расстояние во времени меняет оптику. Ширятся ряды тех, кто «нес бревно» с В. В.

    Беседу с фотографом Александром Стерниным мы не публиковали в разгар юбилея, потому что не хотели, чтобы негромкий голос этого человека затерялся в хоре мемуаристов.

    Александр Стернин владеет уникальной коллекцией фотоснимков — почти единственным доказательством легендарной славы «Таганки». Беседуя с ним, я представляю, что так же обаятельно, но чуть смущенно он перебрасывался словами с В. В.: «Володь, а вы не погасите сигарету, а то снимок будет нерезкий?», а сам ставит штатив, наводит камеру... Тактично, мягко и вроде бы неспешно он ведет фотохронику Ленкома, театра «Et cetera» п/р А. Калягина, делает портреты актеров, писателей, фотомоделей, снимает спортивные соревнования. Но только «Таганку» считает СВОИМ театром.

    — Впервые я пришел сюда в 1973 году. Я учился в Институте электронного машиностроения, там мы решили сделать вечер о «Таганке» и пригласить кого-нибудь выступить. Первым, кого я увидел в театре, был Саша Филиппенко. Мы познакомились, я тогда уже увлекался фотографией, поэтому, бывая за кулисами, снимал, но — исподтишка, боясь, что окрикнут. Постепенно ко мне привыкли, перестали замечать. Перед несостоявшимися гастролями спектакля «10 дней, которые потрясли мир» на Кубе попросили отснять декорации. После этого я стал на «Таганке» своим человеком.

   —Рассказывают, что вы снимали В. В. для загранпаспорта...

   — Это был 1977 год. К тому времени я уже окончил институт и решил сменить профессию — поступил на курсы при Союзе журналистов. Однажды снимал молодых актеров, приглашенных в театр. Поставил свет в нижнем фойе, возле арки. Когда я делал портрет Лени Ярмольника, мимо проходил В. В. Он остановился и спросил: «Слушай, а ты не снимешь меня? Мне загранпаспорт нужен позарез». Потом сел, прихорошился...

    — И как он прихорашивался?

    — Волосы поправил, окурок положил под стул. Я его фотографирую, а он говорит: «Слушай, мне снимки нужны срочно». Я их сделал, прихожу в театр, слышу где-то звучит «Скалолазка». Ну, думаю, радисты крутят запись. Поднимаюсь в радиоцех, а там сидит Володя и на гитаре играет. Он меня увидел, говорит: «Ой, принес! Дорогой!» — и чуть не расцеловал. Потом стал, ерничая, спрашивать: «А сколько я тебе должен?». Я говорю: «Володь, денег не надо, но, если можно, я вас поснимаю». Снимал я его уже году в 78-м. Он меня несколько раз брал с собой на концерты — в ДК «Кунцево», в ДК ГПЗ.

    — А потом общение продолжалось?

    — А потом я стал для него вроде пресс-секретаря. Он говорил, например: «Приехала корреспондентка из Австрии. Дай ей снимки с такого-то концерта». В отличие от других, себе он фотографий никогда не просил. Я ему их показывал, а он: «Да не надо, пусть будут у тебя, ты, когда понадобится, напечатаешь». Он к своим изображениям был совершенно равнодушен.

    На съемках он абсолютно не позировал. Я его один раз встретил в фойе, на том же месте, где снял на паспорт. Он стоял очень мрачный. Я говорю: «Можно снять?» — «Ну, сними», — отвечает, а сам — внутренне — пустой, как барабан. И фотография получилась мрачная, отражающая это состояние внутренней пустоты. Не могу сказать, что работал с ним как с моделью. Золотухина, Филатова я снимал подолгу, а настоящего портрета В. В. так и не сделал. Он останавливался на секунду, всегда страшно усталый, — и я это снимал. Вообще, у него в театре бывало два состояния: предельное возбуждение (иногда — перед выходом на сцену), либо совершенная пустота, энергетический ноль — в моменты депрессии. Я как-то раз подошел к нему перед «Преступлением» (в спектакле «Преступление и наказание» В. В. играл Свидригайлова. Это последняя его роль в театре. — А. Ш.). Он сидел за кулисами, закрыв глаза. Мы порассуждали о мистике, о том свете. Он говорил очень интересно, но был абсолютно «никакой» — сидит, отвечает откуда-то издалека. Это «нулевое» состояние за кулисами было ему очень свойственно. Но пока мы говорили про привидения, экстрасенсов и т. д., подошло время сцены Свидригайлова и Дуни. Он оживал и розовел на глазах. Правда, когда вышел на сцену, на гитаре оказались спущены струны. Он страшно ругался.

    — Кто-то ему отомстил?

    — Да. В театре имена этих актрис известны, но это — «из другой оперы».

    — С каким В. В. было легче общаться? Его «нулевое» состояние не раздражало?

    — Нет. При этом он нормально разговаривал, а когда бывал в кураже, то никого и ничего не воспринимал. В таком состоянии он мог обидеть и отшить. Хотя я считаю, что он так поступал с тем, кто этого заслуживал. Например, однажды мы вышли после спектакля на улицу, а какая-то дама сидит на капоте его «мерседеса». Он этих экзальтированных поклонниц терпеть не мог.

    — Он был тяжелым человеком?

    — Не думаю. Для меня он — легкий человек и снимать его было легко.

    — Вдвоем с Мариной Влади вы их не фотографировали?

    — Снимал, но не портретно, а репортажно, за кулисами. Марина приехала в феврале 79-го, в дни премьеры «Преступления и наказания». Они ходили, взявшись за руки, он не отпускал ее ни на шаг. Я так и заснял их на лестнице — Любимов и Володя с Мариной... Хочу сказать, что масштаб его дарования я тогда понимал прекрасно.

    — Я знаю, что вы снимали похороны В. В. в июле 80-го.

    — Да. У меня более 200 кадров. Снимать было тяжело. Хотя краем сознания я понимал, что рядом лежит умерший Володя, но как профессионал эмоционально в этом не участвовал. Наоборот, все время думал, какие моменты подлавливать: плачущего Любимова, Трифонова. Милиционеры хватали меня за руки, объяснить, что я снимаю для театра, было невозможно. Я залез на крышу — сделать несколько панорамных кадров. За мной полезли милиционеры.

    — В каком театре вам сейчас интереснее снимать?

    — Интереснее всего для меня сидеть дома и разбирать свой архив.

    Беседу вела Алла ШЕНДЕРОВА

    Все фотографии Александра Стернина публикуются впервые